— Как ваш больной друг? — спросила она тихо.

Ты в ошеломлении повторяешь, беззвучно шевельнув губами: “Друг?..” — напрягаешься: что имеется в виду? на что она намекает? ведь у тебя же нет...Ах, да! Ну как же... большая чистая душа...

И наконец — наконец-то! — ты с удовлетворением слушаешь свой голос, он обретает соответствующую интонацию:

— Очевидно, как ни страшно это сознавать, надежды никакой. Абсолютно.

Пауза — здесь она обязательна — ты используешь её, чтобы неторопливо разместить дублёнку на вешалке, пригладить чахленькие волосы перед зеркалом: в нём ты встречаешься со своими глазами.

— Эти глаза... — медленно проходишь за ней в комнату. — Не могу видеть их. В них немой вопрос: сколько это ещё продлится?

— Он догадывается о себе?

— Мне кажется — да, хоть он и искусно притворяется. От этого во сто крат тяжелее.

— Может, чем-то ещё можно помочь?

— Ваша пластинка — пожалуй, единственное... Вы очень помогли!

— Какая же это помощь!

— Можно заслониться от невыносимого вопроса. Хотя бы на время.

Её руки взметнулись... её шаг в сторону, к полке с пластинками, она вытягивает одну... Шурочка две достала — вам и мне; мы сейчас послушаем мою?.. Ну, конечно же, с удовольствием!.. Приглашение сесть — в этом кресле так любила сидеть её бабушка! Он пьёт кофе? Сейчас она сварит, ладно?.. Со спины, убегающая на кухню, она совсем девчонка... А комната тесна и мрачновата из-за огромного комода, похожего на чучело динозавра; тянет пройти к окну, из него неожиданный вид на церковку посреди рощицы, облепленной снегом, белым-белым, как стены церковки, и два голубых купола — расстояние между крестами отсюда кажется не шире ладони. Словно эта комнатка, почему-то думаешь ты, — ископаемый комод, кресло, в котором любила сидеть бабушка... тридцать лет в этих стенах... впрочем, она могла переехать сюда со всей этой рухлядью из чего-нибудь более просторного...