Подобрать что-нибудь старинное, редкое, чтобы в воскресенье вечером у ассистента Балакина, человечка довольно серого, но замеченного и оценённого кем надо, на вечере, где большинство гостей заимствуют у тебя манеру говорить, одеваться, жить, — вдруг минуту-две веско и изящно порассуждать о музыке... “Страсти по Матфею” — это как будто бы то, что нужно: достаточно старо, достаточно редко... непонятность, налёт мистики... Матфей... По Матфею...

— Простите, вы мне не подскажете...

— Простите, но я не занимаюсь подсказками.

Мягкий голосок и своевольно выставленный подбородок, чуть тронутый помадой чётко очерченный рот — самый красивый рисунок на этом лице. Лице женщины под тридцать. Несколько скуластом, которое при безобидности глаз чем-то намекает на умение сказать “нет”. “Нет”, которое никогда не превратить в “да”.

— Простите, не понял...

— За подсказки в школе ставят двойки.

— Ах, вот оно что! Ну, разумеется! Разумеется, не “подскажете”, а “скажете”. Право, не ожидал среди любителей музыки встретить столь взыскательное отношение к языку.

Распахнутая куртка, отброшенный за спину капюшон, сумка на плече, русые пряди из-под вязаной шапочки и поворот головы, и нетерпеливый взгляд в сторону прилавка, на котором — пластинки, пластинки; во всём этом — порыв, напоминающий птицу. Птицу, которая должна — попробуй возрази птицелову, чувствующему знакомое пощипывание в каждом нерве, — должна оказаться под сетью.

— “Страсти по Матфею” для меня вопрос жизни. Если можно, не смейтесь, пожалуйста.

Серые глаза сосредоточиваются на нём, он ощущает напряжение, с каким она в него всматривается, он свободно погружается в эти глаза, смотрящие так незащищённо, осваивается в мягком свете их зазеркалья, такого глубокого, и, перебирая рационалистические формулировки, которыми он весь начинён, останавливается на “нацеленности на сострадание”.Он слышит в себе сухой щелчок — движение началось — и, отстранившись (как он ценит эту свою способность глядеть на себя со стороны!), любуется отлаженностью своих мимики и слов.